Затем дверь открылась, и директор позвал главного редактора. Передавая ему пухлую рукопись, директор сказал:

— Я вот не выдержал и увлекся новым произведением нашего уважаемого Н. Читатель, безусловно, будет потрясен. Поручите наблюдение за романом одному из наших наиболее серьезных редакторов. А этот пустячок, — указал он на тетрадку юмориста, — я задержу пока у себя. Как-нибудь просмотрю на досуге.

Директор задержал рукопись юмориста для того, чтобы прочитать ее еще раз дома, в кругу семьи. Но такое откровенное признание нельзя было вырвать у него даже под пытками. Он обожал юмор и страшно мучился, что должен тщательно скрывать от окружающих эту свою слабость, как скрывают приверженность к спиртному, клептоманию или слепую боязнь черных кошек.

В ремесле юмориста было что-то непристойное. И это прекрасно понимали все работники издательства — от главного редактора до курьера.

Моя двенадцатилетняя дочь как-то спросила:

— Папа, когда ты пишешь фельетон, то, наверное, очень сердишься на своего героя?

Что можно было ей ответить? Своими заблуждениями и неприличными поступками герой каждый раз вызывал во мне скорее сочувствие, чем неприязнь. То же, вероятно, испытывает врач, принимая больного. Кроме того, выкинув какой-нибудь из ряда вон выходящий номер, герой давал импульс моему творчеству. Нет, видит бог, сердиться на героя мне было просто не за что.

Кого я действительно устойчиво ненавидел, так это редактора своего будущего произведения. Потому что твердо знал: он непременно вычеркнет все мои сколько-нибудь оригинальные мысли и своими нудными дидактическими рассуждениями испортит все остроты.

Но дочке я, конечно, ничего этого не сказал. А просто вынул из кошелька двугривенный и посоветовал ей сходить в кино.

Я пишу передовую

^{Из редакционного быта}